<< Главная страница

Шломо Вульф. Водолазия




* 1. *

1.
"Тень метнется от палатки\ кто-то вскрикнет в тишине\ и душа уходит в пятки\ на проклятой целине..." - пелось в песне моей комсомольской молодости. В конце концов, кто-то же создавал все, на чем только и стояла великая держава для безбедного существования всяких феликсов, их эллочек и прочей швали из твоего романа "Убежище". И не им приклеивать мне ярлык чуть ли не фашиста какого-то. Мой отец, старший сержант Святослав Водолазов погиб, между прочим, на куполе рейхстага - последняя с нашей стороны жертва штурма Берлина.
- Я ничего не сочинял, Дима. Таня написала свои воспоминания, я их оформил для печати. Феликс обиделся и написал свои. Я и их добавил. Тут Элла взорвалась - оклеветали!... Теперь вот ты. Расскажи, я добавлю твою версию. Так что там было на целине с чеченами? Танины выдумки?
- Я их действительно загасил, но не от моей звериной сущности и фашистского нрава, а в ответ на их горячий нам привет в кустанайской степи. Не я их выселял сюда с Северного Кавказа, но и не им объявлять эти черные земли новой Чечней. Мы жили в своей стране, по своим законам, а они вообразили, что могут везде наводить свои порядки вместо советской власти. Но раз уж мы приехали на целину по воле народа, то с чего бы смирились с тем, что нас будут тут безнаказанно резать ни за что? Нашли, наконец, волчилы позорные, на кого кинжалы точить! Десять лет прожили здесь после ссылки без поножовщины. Ведь своего убьешь - попадешь под неписанный закон о кровной мести, всю семью обиженный клан изведет. Вот и чахло первое в их славной национальной истории поколенье без свежей крови. А тут мы, как подарок их бандитской судьбы! Хулиганье, конечно, несусветное, у некоторых на родине учет в милиции. Трудные подростки, но не наследственные же разбойники! К тому же поселились мы не за частоколом или за крепостной стеной с которой Максим Максимыч выглядывал из-под ладони дозор лихого всадника и серцееда Жоры Печорина, а в продуваемых ветром палатках. С пугливыми городскими девочками-поварихами. С тракторами вместо танков. Да еще с дурными руководителями, имевшими дилетантские инструкции от главного волюнтариста.
Климат был премерзкий - жара и суховей днем, чуть не мороз и роса ночью. Жрач-ку привозили от случая к случаю и то густо, то пусто. Земля - пыль да колючки. Тут сроду ничего путного не росло. Целина, одним словом. С которой мы дали слово собрать "казахстанский миллиард" пудов зерна, ежели кто еще помнит, что это за пуд такой. Я лично уже нет. С этого-то лунного пейзажа!
С чечней впридачу!
Мы еще не все из грузовиков спрыгнули, а ихние сопляки уже носятся вокруг на местных низкорослых конях, орут что-то и нагло лыбятся из-под мохнатых шапок. Сами нарываются на неприятности, проезжая по нашим рюкзакам и чемоданам. Я, в принципе, человек славянский, спокойный, но, как любой русский, до поры до времени. Когда один абрек, я сам видел, своим стременем Маринку нарочно с ног сбил, я его догнал, взял за жопу и зашвырнул на соседнего всадника. Мой удер-жался в седле сменщика, зато тот еба... ладно, ладно, договорились! долбанулся об эту... ладно, в общем, каменную землю своей коричневой рожей так, что его с воплями унесли к чеченскому селу. "Ты!! Ты - покойник! - заорал мне взрослый бандюга, наезжая крупом своей лошади. - Тебе до утра не дожить!" Я посто-ронился, пропустил его мимо себя, а кобылу схватил за хвост, намотал мошну на кулак и так рванул, что она прямо на... ладно, я привыкну, чуть не на меня, короче, села. А когда я отпустил, взбрыкнула в воздухе всеми четырьмя подковами и унеслась в степь. Через несколько секунд - на дальнем холме. Уже без джигита.
После этого эпического подвига стоило мне только обернуться на их эскадрон, как вся черножопая конница в облаке пыли умчалась к своим домам, там спешилась и бросилась врасыпную. И все это с таким визгом, что наши девчонки невольно в ответ заверещали.
И - пошло, поехало. На каждый косой взгляд, не говоря о пере, - в рожу. Причем не только у наших палаток, а и в их сельмаге. Не я один попал на целину с опытом и с кастетом. Все знали свое уличное дело. Шпана послевоенная - комсомольцы пятидесятых. Так и сложилась у нас единственно возможная с подобной публи-кой дружба народов. От греха подальше, старейшины поспешили простить мне обоих пострадавших,. Даже на шашлык пригласили. Но, когда я сказал, что без водки не закусываю, а водку один не пью, приглашение с повестки дня сняли.
Дружба, однако, дружбой, а работали мы в поле одни, без чечни. Дома, от пущей сознательности, начали возводить только когда засеяли озимые. Это о нас писал поэт, как косички у девушек к раскладушке примерзали. Зато уже к весне поселок стоял! А через пять лет, когда комсомол начал очередную кампанию "учиться, учиться и учиться", я жил в построенной собственными руками именной одноко-мнатной квартире. И не один, а с одной симпатягой из прикарпатских красоток с полной пазухой чего надо. Работала она в нашем магазине и была первая певунья в поселке. Как заведет вечером "Выйди, коханая" - все останавливались.
И вот как-то нет ее с работы и нет. Я тоже припозднился тогда со своего трактора, а на дворе уже ночь, такая черная, какая только на целине бывает. Сердце упало. Взял я что под руку попалось, лом двухметровый, и бегом к фонарю над крыль-цом сельмага. А там грохот, в окнах тени мечутся, по которым я сразу определил - абреки! Я за дверь. Заперта на крючок. Сам мастерил - надежный. Я ломом ше-вельнул - дверь вместе с фрамугой упала внутрь - первая жертва. А ты не воруй, говорю, а сам смотрю, жива ли еще моя Галка. Нигде не видно. Только касса на полу валяется, и двое ползают по полу - выручку собирают. Для лома - самая подходящая поза, ежели по хребту. Загнулись благополучно - в гробу не ра-зогнешь. Еще трое с ножами к дверям прорываются. Мимо меня-то! Чурки дур-ные... Сами себе руки-ноги ломают - у меня ломик в руках что пропеллер.
Короче, ткнул я между рог последнего, что еще дрыгал конечностями, чтобы не мешал Гале голос подать, и зову.
Откликается, но глухо как-то. Я туда, сюда. Не понял, откуда пищит. Я в кладовки - нету. В погреб - пусто, только все разлито и разбросано. А она уж издали пищит свое "Мить!" "Ты где?" - ору. Ну, негде ей быть, а пищит. Не иначе с того света. И точно, наверху зашебуршило. Я к лестнице, а она - сломанная напополам, ло-миком задел. Щепки вокруг, хоть печку растапливай. "Галь, ты на чердаке, что ли?" "Ага..." "Так сигай сюда, я поймаю." "Не можу, Мить. Привязанная. Поганые ссильничали..."
Я с крыльца долой, к соседнему дому, лестницу схватил и обратно.
Да... Сцена, надо вам сказать была та еще. Уже нас трое было, и то еле, с ножом, отвязали бедную. Сыромятные ремешки, да промокшие от ее пота - страшная сила.
А у крыльца уже чеченская толпа, вой и проклятья. Как очередного страдальца вынесут - новые стенания. Милиция, конечно, тут как тут. И никто не верит, что я один с ними разобрался. Они все оказались с несколькими судимостями, а я - без единой.
Посадили, конечно. Но тут такое поднялось по всей округе! Комсомольцы наши тоже не твари дрожащие. Свои права имели. Уже через три дня меня отпустили, а потом вызвали в обком комсомола, грамоту ЦК вручили, к ордену представили и спрашивают: "Учиться хочешь? Есть у нас путевка ЦК комсомола, лучшему из лучших. В Ленинград." "А на кого учиться?" "Кораблестроителем будешь."

2.
В монологах романа "Убежище", который и заставил меня разыскать тебя, как его составителя, Дима Водолазов выглядит неким тупым чудовищем. Выше вы прочитали, как я проявил "свою яркую индивидуальность в экстремальной ситуа-ции", коль скоро от меня требуют того же высокого стиля, к какому вас приучили авторы монологов.
А теперь пару слов правды о себе вне всяких антисемитских закидонов, интересу-ющих прежде всего израильского и прочего русскоязычного читателя, который особо мил потому, что платит за книжки твердой валютой.
Так вот, я вырос в маленьком городишке Эмске. Трамвай впервые в жизни увидел в семнадцать лет, да и то из окна автобуса - по дороге на целину нас в Москве с вокзала на вокзал перевозили.
Но Эмск был вовсе не тьмутараканью какой. Свой драмтеатр, который мы с мамой посещали минимум раз в месяц. Ни одной премьеры и гастролей не пропустили. В читальном зале городской библиотеки я в очередь прочел всю доступную в те годы классику. Учился сам, без репетиторов. И даже уроки у меня никто не проверял - мама пахала на спичечной фабрике с утра до вечера, потом по магазинам или на рынок, потом еду мне и себе готовила - не до контроля. После войны, когда я был одетым в рванье пацаном, в Эмске стояли только что выведенные из Германии войска. Тысячи парней с ущемленной амбицией: только развоевались, только размечтались о победах и наградах - война кончилась. Вот и дрались они без конца между собой. Заведутся, бывало, кто на самом деле войну выиграл - моряки или артиллеристы, и пошло! Бляхи у одних, кастеты у других. Только кровь брызгами на придорожную пыль. Мы всегда были на стороне моряков. Уж больно наряд-ными они были - якоря на ленточках, гюйсы с хлорке обесцвеченные, брюки-клеш и удивительная солидарность в драках. Плюс лучшие девушки в ярких ситцевых платьях. Так и запомнилось: на самой тонкой талии непременно загорелая рука с татуировкой. Впрочем, мы восхищались всеми. И летчиками из "Небесного тихохода", и артиллеристами из "В шесть часов вечера после войны". И Ваней Солнцевым из "Сына полка".
В классе у нас тоже были мои ровесники-воспитоны в полной военной форме, которой я бредил. Как же мы им завидовали! А те все были сиротами и, в свою очередь, завидовали даже мне, что хоть мама в живых осталась. Был у нас и юнга Северного флота с двумя медалями. Тут вообще...
Когда они все в одно лето сгинули - по суворовским и нахимовким училищам - у одного в Эмске остался дядя, а потому суворовец каникулы проводил со мной. В младших классах мне еще снились его лампасы и алые погоны, а потом я его же остро жалел. Это уже, когда мне стало ясно, что суворовское - тот же детдом, да еще в шинели - какой там праздник жизни!.. Помню, я ему как-то рассказывал то, что, в принципе, написано в школьном учебнике экономической географии - об Америке по сравнению со Страной Советов. Производство стали, машин, зерна и прочее. Без, естественно, мяса там и тут на душу населения. Кто тогда вообще знал, что такое мясо каждый день? А о долларе читали только у Михалкова: "А ну, посторонись. Советский рубль идет!"
"Так нам до них срать и срать!.. - пораженно прошептал он. - А я-то думал..."
По каким же учебникам сдавали экзамены они?
Школу я закончил с пятью четверками, остальные пятерки. Математика - лучше всех в классе. И сразу же, в числе первых, поехал добровольцем на целину. Чем до сих пор горжусь, между прочим!
Что? Да не был я никаким особым антисемитом. Если точнее, не больше других. В классе у нас были двое выскочек - и оба евреи. Их никто не любил. И они сами без конца ссорились и дрались друг с другом. Девчонка одна была по имени Броня. Прелесть какая евреечка. Рыженькая и кудрявая. Ее все любили. И еще была одна - Фирочка. Вылитая Лия Ахеджакова. А мозга! Софья Ковалевская номер два. Мы с ней на контрольных соревновались, кто раньше листик сдаст. Пижоны те нам с Фирой в подметки не годились, что не мешало им пренебрежительно говорить со мной и обо мне. Даже когда узнали, что я собираюсь на целину. А Броня тут же загорелась поехать вместе со мной. Проходила комиссию в райкоме комсомола, но не поехала. То ли родители не пустили, то ли сама передумала. Но в общем и в це-лом я не был юдофобом. Ну не любил я евреев. Даже не могу объяснить, но это отторжение не у меня одного. Что я могу с этим поделать? Это на подсозна-тельном уровне. Зов, так сказать, предков. Одни это скрывают, подавляют в себе, другие, напротив, культивируют, а я вообще всегда всем чувствам давал свободу. А что? Мне и чечня противна. И все прочие чурки. Вы даже приятнее. Умные и духовно к нам, русским, ближе. На целине? Были. И из лучших. Кстати, от тюрьмы после того чеченского погрома меня спас именно ваш, Изя. Он и организовал наших в мою защиту. Сам чуть потом не сел за групповщину. Да помню я, помню все! Сам же сказал об этом Изе. Хороший ты, говорю, мужик, хоть и еврей. Настоящий комсомолец. А в моих устах это для него ого как много значило...

3.
Когда я в кирзе и брезентовой куртке пришел на вокзал и нашел свой вагон, то сначала даже не решался проводнице билет отдать. Литер от комсомола у меня оказался в купейный до Ленинграда. Иду по ковру в коридоре, ищу свое место, а перед глазами все плывет. Мне такая роскошь в поездах сроду не снилась. На целину мы ехали в общих вагонах, друг на друге. Весело, но и только.
Отодвигаю дверь в купе, а там сидит капитан первого ранга в золотых погонах и с таким же золотым крабом на мичманке. Посмотрел на меня удивленно: что, мол, за быдло тут шляется, кто его пустил в приличный вагон? А я ему билет в нос: вот мое место. Твое, кап-раз, между прочим, верхнее, а мое, быдла-то, нижнее, будьте перпендикуляно-параллельны подвинуться, как говаривал наш учитель математики по кличке Лобик. Небожитель-сосед краснеет и бледнеет - с таким ехать. А поезд-то уже идет и как идет! Без малейшего толчка, не то, что наш комсомольский эше-лон - то сутками стоял, то дергался как припадочный. Тут входит уже знакомая со мною-феноменом проводница. Спокойно прячет в свой планшет наши билеты. На равных, понял? Понял. Уже улыбается. Плащ снимает, на плечики вешает. Я свою куртку тоже снимаю. Плечики нам ни к чему - я ее на верхнюю полку кидаю. А сам в костюме у лучшей в нашем поселке портнихи пошитом из лучшего сукна, а на сукне, между прочим, новенький орден Красной звезды, знай наших! У кап-раз глаза на лбу. В его деле за такой орден надо знаете как гоняться по океанам друг за другом! Да и мне за пять лет ударно-каторжного труда тоже одни грамоты давали, а тут шевельнул пару раз ломиком туда-сюда, уронил пару рецидивистов, спас социмущество и нечужую себе комсомолочку - и Вася...
Переглянулись мы с ним и достаем. Он коньяк из чемоданчика, я водку из рюкзака. И минут через двадцать, когда друг другу о себе уже все рассказали, отразились в зеркале, как близнецы-братья - в расстегнутых рубашках, морды красные, глаза веселые. Новые пассажиры, что на следующих станциях заглядывали, тут же к проводнице - просить другие места.
"Ты даже не представляешь, Дима, - говорит мне друг Шура (это он для това-рищей офицеров, да и то для равных по званию, Александр Евгеньевич, а мне - собутыльник), - как тебе повезло, что ты в Корабелку поступаешь! Самый прес-тижный в стране вуз. Стоит на Галерном острове. Профессура мирового уровня. Традиции. Получишь самую уважаемую на флоте гражданскую профессию! С то-бой будут учиться потомственные корабелы-аристократы. Учись у них политесу, так сказать. Сам в училище так себя вел. Я ведь деревенский. Подражал городским в каждой мелочи. Делай как он, делай лучше его. Эту твою кирзу и брезент, даже костюм, которым ты так гордишься, тут же меняй на лучший питерский наряд в магазинах и ателье, где одеваются они. Деньги-то есть?"
Я кивнул. И не зря кивнул. Чего-чего. а уж денег я на целине все-таки заработал. Впридачу к энтузиазму. И уже впитывал, учился. Вот он встает, сигареты достать, а встает не так, как вскочил бы я, а с особым морским достоинством. И я так же за моими. Он ломтики от колбаски отрезает ножиком в правой руке, а в рот отправ-ляет вилкой в левой. Мне бы, как обычно, откусить от палки шмат и Вася, а я нет - кособочусь, но отрезаю. Мимо рта, но вилкой в левой руке. Он заметил, но не смеется, а молча поправляет мои пальцы на вилке. Стало удобнее. На ночь он в пижаму переодевается. Не то, что я - в семейных трусах и в майке не первой све-жести, а носки так вообще - только на водку менять... Когда он от газовой атаки поморщился, я окно опустил и в ночь эту гадость выкинул. Он кивнул и протянул мне новенькие носки в обалделой упаковке. И только усом брезгливо мотнул, ког-да я полез за деньгами. Еще ему понравилось, что я ему нижнюю койку уступил. Ценит уважение младших по возрасту и чину. Так мы с ним вдвоем и ехали. Чаевничали, пьянствовали, в вагоне-ресторане обедали, на станциях, к изумлению чистой публики, вдвоем в буфете пиво пили. Нам все честь отдают, приятно... Один дурак-матрос в станционном клозете где-то уже около Питера с перепугу, что встретил нос к носу кап-раз честь ему отдал как раз, когда тот у писсуара ждал вдохновения. Мой Шурка спокойно там перекладывает из правой в левую и подает матросу руку - рад, мол вам пожать. С тем и идите себе за пирожками.
"Ты на свое "вне конкурса" не больно надейся, - торопился он, когда за окном поплыл та-а-акой город, что меня даже понос пронял. - Как только в общагу аби-туриенскую поселишься, примкни к школярам, которые готовятся, и решай с ни-ми. Тот сборник конкурсных задач, что ты мне показал, штука хорошая. Но у экза-менаторов есть разные приемчики, которые вчерашние школьники и те, что зани-мались с репетиторами, знают. Лучше бы тебе, конечно, с ленинградцами гото-виться, да где тебе их встретить? Но и с периферии толковых десятиклассников много приедет. Одно слово - Корабелка. По городу не шастай - успеешь налю-боваться, если поступишь. А не пройдешь - тем более времени будет навалом. Не пей вообще. Ты в этом плане парень крепкий, но мозги должны быть чистыми до самого поступления. Вот получишь студенческий билет и зачетку - напейся до зеленых соплей. Но - в компании. Никаких вытрезвителей. Девочек тоже оставь на потом. На такого витязя они сами будут вешаться со всех сторон. Только успевай стряхивать. Но не сейчас. До самого решения приемной комиссии - лениградская блокада. Все понял, Дим?" "Спасибо, Шура. Ты мне теперь как брат. На зимних каникулах я к тебе в Полярное приеду." "Все. Дай я тебя поцелую. На Галерный, - скомандовал он таксисту, закрывая за мной дверцу. - В Кораблестроительный. Запомни его, водила - Ломоносова везешь!" "Бери выше, - смеюсь, - Водолазова!" А сам только башкой верчу. Надо же - какая кругом красотища-то! Я и в кино таких городов не видел. Трамвай прошел. А потом синий автобус с усами на кры-ше - троллейбус! Наяву-то. Кони скачут бронзовые по обе стороны проспекта, а за ними река в гранитных берегах - вся дворцами застроена! Шофер только по-смеивается на меня глядя. У него каждый третий в таком полуобморочном состо-янии отъезжает от вокзала. После собора в полнеба свернули в такую роскошную улицу, что лучше, я был уверен, не бывает. А тут - та-акая площадь, а на ней... Ладно, что я вам тут рассказываю? Все видели Исаакиевский собор... Потом понес-лись по набережным. Надо же, в одном городе столько рек!..

4.
Высадил он меня у строгого желтого здания с белыми колоннами, на фронтоне которого золотом было написано: Ленинградский кораблестроительный институт!
Для Димы Водолазова с целины... По путевке комсомола.
За дверью сразу приемная комиссия. Вежливые, деловые. На орден смотрят, улы-баются. Тут же полно солдат, матросов - конкуренты мои, вне конкурса. Один, смотрю, в тропической форме, то есть в желтой панамке и ворот нараспашку. И сам выглядит туземцем каким-то от нерусской кучерявости и загара. И - я глазам не поверил. Надо же! С моим орденом... Мы, конечно друг к другу. А он пред-ставляется так небрежно "Ноль Зильберглейт. Закавказский военный округ." Ну и что! Еврей так еврей. Зато парень геройский. Я тоже: "Дмитрий Водолазов. Целина." "А боевой орден за что?" - во беспардонная нация! "За бандитов." "О, - хохочет он на весь вестибюль, скалит желтые лошадиные зубы. - И я за бандитов! Я за мусульманских, а ты?" "И я за них." "Ссыльные?" Догадливые вы ребята, не отнимешь.
Ноль оказался ленинградцем, а потому меня тут же передал с рук на руки морячку с голубыми погонами - Леша Горобец, морская авиация Балтфлота. Белобрысый, от любого слова краснеющий хохол - сплошное обаяние. С меня ростом, только пополнее. Я ему тоже понравился. Он сказал, что как раз едет в общежитие, но ждет одну девчонку-ленинградку, с которой договорился готовиться к экзаменам. Я рассказал об инструктаже моего Шурика Леша покраснел и сказал, что у всех такие советы. В своем соку не подготовишься.
"А зачем им конкурентов натаскивать? - удивился я. - Конкурс же сумасшедший." "Они идут другим списком. Им другие конкуренты. Да и вообще Томка Сличенко - моя землячка с Белой Церкви. Своя дивчина." "Вон та?" - спрашиваю, а у самого аж дух захватило, как утром от Невского проспекта. Вот какие, оказывается, де-вочки в Ленинграде водятся... Уж на что у нас на целине весь цвет комсомола представлен, а такие и близко не заглядывали. Вот это да!.. "Нет, - смеется Леша и запросто, как обычной подружке, подает ей руку: - Здравствуй, Таня. Знакомься. Это - Дима Водолазов. Герой Союза и мой друг. С целины. Ты не смущайся, Митя. Таня всех сначала в шок вводит. А внутри она совсем не опасная. Правда?" "Пра-вда, - смеется она, как живая, и руку мне протягивает. - Татьяна Смирнова. Сред-няя школа такая-то. Балтийский вокзал." А у меня все внутри как сжалось от восторга, так и не отпускает, даже ручку ее не посмел пожать. Надо же, какая девочка! С Балтийского вокзала...
"А вот и Тамара наша, - как сквозь брезент слышу я голос нового друга. - Очнись и знакомься." "Мама! - ахает тоже очень милая девчонка, но на фоне Тани никто. - Герой! А почему у вас звезда такая большая и красная? Я думала, что она золотая и маленькая." "Я не Герой Союза... - едва произношу я. - Это Леша пошутил. Я - кавалер Ордена Красной звезды. За один эпизод на целине." "Так вы - целинник! - ахает Таня и тут же берет меня под руку. - Я так мечтала туда поехать! Расскажите, а? Мальчики, ведь вы в Автово, в общагу? Я с вами. А устроитесь, сразу едем в Стрельну, там будем загорать и готовиться к письменной математике, ладно?" "Н-нет, - краснеет Леша. - У нас с Димой на весь период экзаменов - блокада. Никаких водки, загаров и девочек. Он и с одетой тобой чуть в обморок не грохнулся, как я, когда тебя впервые увидел, а уж на пляже и таблицу умножения забудет. Если хотите нам помочь, то только в нашей комнате в общежитии. И не жмись к нему, Таня. Пожалей Диму. Ему еще жить и жить." "К-какие мы нежные! - отпускает она меня. Не замечает, что у меня от ее звонкого смеха просто ноги подкашиваются. - Пожалуйста. Хоть в противогазах, правда, Тома?" "Нет, - возражает та и сама берет меня под руку. но это со-овсем другое дело... Тут земное создание. Таких я сам завожу без стартера. - Никаких противогазов. Математика высушит мозги от любых амурных закидонов. А вот и трамвай!"
Эротические преимущества давки в ленинградских трамваях уже описал в своих монологах Феликс, применительно к той же Тане. Поскольку она оказалась со мной лицом к лицу, проспекта Стачек я не заметил, как и знаменитого Кировского завода, хотя она исправно все показывала по дороге. Чуть не час ехали, а я видел только ее ясные голубые глаза. И покрывался гусиной кожей, когда золотистые во-лосы касались моего лица. В жизни не было у меня такого счастливого часа... Леша всю дорогу приглядывался к нам и на конечной остановке что-то прошептал Тане на ухо. Та стала поспешно прощаться. Махнула мне рукой с другой стороны трамвайных путей и исчезла вместе с вагонами. Словно привиделась.
"Или институт, - строго сказал Леша, - или Таня. Середины для тебя нет. И для многих других." "А для тебя?" - едва перевел я дух. "Во-первых, я женат. А, во-вторых, для меня в женщине внешность не главное. Поэтому я никогда не теряю головы. Таня - отличная девчонка, но не в период судьбоносных событий. Забудь ее в пользу бинома Ньютона и логарифмических уравнений. Ты хоть знаешь, что это такое?"
Я знал. И еще как знал! Нас Лобик так натаскал, что я сам всяким Таням с Балтий-ского вокзала мог бы уроки давать. Только Леша Горобец прав - лучше пока без ее глазок поверх учебника. Всему свое время. Я молча пожал ему руку, и поспешил за ожидавшей уже на ступенях Тамарой.
Общежитие было огромное, на несколько тысяч студентов. Пока все это было для абитуры от Камчатки до Калининграда. Меня определили в комнату-восьмиместку - одни сержанты и старшины. Те уже знали Тому и встретили ее, как любимую учительницу.
И началась для нас страда... Это слово мне было знакомо лучше, чем любому из них, да и из вас, а потому я вцепился в математику, как в рукоятки своего трактора. Полмесяца в нашей комнате был сухой закон. Даже курить выходили к коридор. Никаких воспоминаний и амуров. Только математика и физика. Задачи и ответы на записанные одноклассниками Тамары каверзные дополнительные вопросы - по опыту прошлых экзаменов. Логика тут была простая. Человек от природы ленив, так? Преподаватель, принимающий экзамены, - человек. Эрго - он не придумывает каждый год новые каверзы. Более того, срисовывает их с вопросиков своих коллег из политеха и военмеха. А раз так, то при должной системе можно знать ответ, скажем, на такой вопрос: сколько дверных ручек в Корабелке. Вдвое больше, чем дверей - чего проще, правда? Или еще: чего сторона графина с водой, которая обращена к солнцу, холодная, а та, что от лучей, горячая? А вы его повернули...

5.
Первый экзамен - письменная математика. В Актовом зале. Огромном, как плаз Адмиралтейского завода, что за окнами. С такими же стальными стропилами вместо потолка. Нас усадили по двое. За разговоры и подглядывание хоть под стол, хоть в листок соседу - пошел вон. Как говорится, шаг влево, шаг вправо... Я попал рядом с высоким холеным брюнетом. Таких красавчиков я сроду не видел. Прямо для Тани, невольно подумал я, наблюдая, как он идет ко мне походкой царствующего монарха. На меня, вместе с моим орденом - нуль внимания. Не теряя ни минуты времени, не глядя по сторонам, он тут же начал писать на черновике, морща высокий белый лоб. Отодвинул первую задачу, перенес решение на чистовик и взялся за вторую.
Делай, как они, делай лучше их. Я в точности повторил его действия. И мы пошли с ним ноздря в ноздрю. Вокруг тишина, напряжение повыше, чем на Кустанайской ЛЭПа, только шаги преподавателей, что конвоируют нас между рядами.
Где-то на третьей из пяти задач вдруг произошло движение в зале. По проходу к экзаменационному столу шествует блондинка с листками в руках. "Что, уже сдае-тесь? - услышал я голос экзаменатора. - Подумайте. Время еще есть." "Не сдаюсь, а сдаю," - слишком громко, словно вызывающе, прозвучало в тишине. "Как? Все?" "А что тут решать?" "Как ваша фамилия?" "Смирнова. Татьяна."
Почти сразу за ней, прошла туда же стройная брюнеточка с высокой прической. Я услышал только "Элла Коганская", увидел, как ей дружески улыбаются сразу два экзаменатора, а тут поднялся с листками и мой сосед. "Феликс Дашковский," - сказал он почти так же громко, как Таня.
Я не привык, чтобы меня оставляли в хвосте, но заставил себя не торопиться. Еще неизвестно, что они там понаписали. Не время рисковать и выставляться. Тем более, что без этого Феликса мне стало спокойнее. Башкой можно вертеть. Я раз-ложил свои листики по всему столу. Перешел на свой стиль. Забыл, как учил Лобик, все, что написал в черновике, чтобы потом заново решить ту же задачу - и сравнить. Если тот же ответ, то на чистовик. Система! И - никаких мыслей о красотке с Балтийского вокзала... Никаких. Или институт, или красотки. Блокада!
Уже при разборе полетов в общаге я нашел у себя ошибку. Все, подумал я. Тут не шутят. А жаль! Я так настроился учиться...
Но в списке отчисленных не другой день меня не оказалось. То ли ошибку не заметили, то ли простили. В конце концов, непортачил я только в одной задаче. Могли и четверку поставить, а?
Через три дня учебы на износ, на устной математике меня сначала ждало горькое разочарование - по письменной тройка. Надо же! За одну неверную задачу! А все эти Смирнова, Коганская, Дашковский и прочие школяры, для которых и четверка - адью, сидят себе, как ни в чем не бывало. Не ошиблись... Вот это подготовочка!
Ладно, пришла пора и мне показать им водолазию! Дело в том, что Лобик у нас был, как потом бы его назвали, злостным диссидентом. Учебник Киселева напрочь не признавал. Каждую теорему доказывал по-своему и стократ проще. Я тут же все это применил, к изумлению столичного экзаменатора. Даже победительница четы-рех Всесоюзных конкурсов школьных работ по математике Элла Коганская таких построений не знала. Пока я у доски выпендривался, она сидела надутая и красная, словно я нанес ей личное оскорбление. Во, коза безрогая, пижонетта столичная. Сюда бы еще Фирочку из нашего класса - ты бы от зависти вообще лопнула! А ленинградский наставник этой лауреатихи покорно все себе с доски переписал, а мне влепил пятерку и даже пожал руку двумя руками. И Таня просияла мне из-за своей парты, словно это ее похвалили. Я вылетел из аудитории, обнял по очереди всех своих знакомых, ожидающих входа, а довольно откровенного поздравительного поцелуя Тамары даже не заметил. После таниной-то радости за меня!..
Вышел я из здания на Лоцманскую улицу, потянулся от души и до того мне выпить захотелось!.. Вам, моим преимущественно еврейским читателям этого генетически не понять. Я словно увидел вход в гастроном на углу канала Грибоедова, стеллаж за стойкой, а на нем - еще не пустую стеклотару. Рядом же. И деньги в кармане, а? Сейчас бы бутылочку "Московской" с горла и закусь - хоть рыбной котлеткой из кулинарии, а? Заслужил же? За здоровье Лобика, а? Ноги сами понесли меня было на нужный угол, но тут навстречу - Леша. Посмотрел он мне в глаза, покраснел как рак, затолкал обратно в вестибюль, прижал к стене и говорит: "Пятерка, Дима? Угадал? После трояка по письменной? Я те дам гастроном! Я те еще Таню в трам-вае не простил. Ждать!! Вот тут! Выйдешь на волю только со мной. Понял?" "Так точно, - смеюсь. - Понял. Банкет отменяется до самого зачисления в студенты. Вместе с вами, товарищ старшина. До зеленых соплей..."
А Леша уже поздравлял спускающегося по ступеням Дашковского. Тот ослепил нас голливудской улыбкой, удостоил и меня крепким мужским рукопожатием, взмахнул потрясающими ресницами, обволакивая бархатным взглядом. Создала же природа такого красавчика, подумал я. И снова решил, что равна такому совершен-ству только Таня Смирнова. А от этой мысли такая меня тоска взяла, что видение "Московской", как приза за победу, сменилось видом ее же - по другому поводу. Уведет, решил я. Овладеет. Вместо меня... Я двинулся было на вожделенный угол нарушать приказ товарища старшины флота Леши, но тут Даш-ковский заспешил по лестнице вверх, а к нему в объяться со смехом упала Элла Коганская. Он обнял ее за талию и увлек на улицу.
У меня отлегло от сердца. Тем более, что Леша, с твердой четверкой, был уже тут как тут. У него было правило - отвечать без подготовки. Это впечатляет... Увидев направление моего взгляда на элегантную парочку, он восхищенно выдохнул: "Порода! По письменной и по устной - чистые пятерки. Тут у них целая компания вундеркиндов - Дашковский, Коганская, Литовский, Богун." "Жиды, - беззлобно пожал я плечами. - Способная нация. Нам на замену в собственной стране." "Не жиды, а евреи, - строго сказал Леша, неприязненно на меня погладывая. - И не на замену, а нам же в пример... А, Танечка! - кинулся он к спускающейся по лестнице красавице. - Как?" "Обе пятерки, - сияли голубые глазки и белые зубки то мне, то Леше. - Нам иначе нельзя! Мы не льготники. А тебя, Димочка, вообще считай приняли, если сочинение, английский и физику хоть на трояки сдашь. До сих пор тебя обсуждают. Надо же! Самого Дашковского обставил. Спасибо тебе." "Ах у дуба, ох у ели, - насупился я. - Мы им не быдло." "Дима у нас - идейный анти-семит, - как бы между прочим сказал Леша. - Ты с ним поосторожнее." "Чего это вдруг? Мне-то что? - смеялась она. - Я может тоже к евреям неравнодушная."
К одному уж точно, обреченно подумал я. Не сейчас, так потом...
"Я безыдейная, - коснулась она пальчиками моей груди. - Мы же не с целины."
Я это запомнил!
И этого Феликса тоже. Хорош, спору нет. Я не мог даже вспомнить ему равного актера. Мне, не говоря о Леше или там Томке равных полно, а ему и Тане - нет.
И тут же ревность превратилась в ярость. Что такой наш бриллиант он присвоит...
Не обижаешься? Спасибо. И правильно. А то и писать тебе будет нечего. В конце концов, сколько голов, столько умов. И я тебе вот что скажу. В каждом русском от рождения живет антисемит. И при случае самый что ни на есть юдофил эту свою суть так или иначе проявит. Так что Водолазов - не исключение!

* 2. *

1.
Только двадцатого августа я позволил себе выйти в город Ленинград. Разорвал блокаду, этот замкнутый круг: Автово, 36-ой трамвай, Корабелка. С новеньким студбилетом и зачеткой я сел в обратную сторону и вышел на Невский прямо к тому самому Казанскому собору, что занимал пол-неба в мое первое питерское утро. Дал маме в Эмск телеграмму о поступлении. Потом подумал и накатал такую же кап-раз Шуре. Выпить, как ни странно, не хотелось. Я был пьян самим городом. Шагал и шагал вдоль улиц и каналов, пока не оказался перед великой Невой. Тут у меня дух занялся, словно в упор Танечку встретил. Такая же свободная, синеокая, а прямо напротив - золотой шпиль в голубое небо. Я вспомнил, что Таня как-то дала мне номер своего телефона, и поспешил к будке, отыскивая двошку. Ее позвали не сразу. Какой-то козел стал придуриваться, кто, мол, и зачем. Я ему по-русски все объяснил, а потому сразу услышал ее голос.
"Почему же нет? - смеялась она. - Приезжай прямо ко мне. Томка сейчас тоже будет. Дернем на острова?" Я не совсем понял, что за острова, но нафиг мне эта Томка? "А без нее... нельзя?" - решился я. "Можно, - тут же согласилась Таня. - Но не нужно." "Почему?" "По кочану." "А если без балды?" "Без балды, - дурачилась красотка, - и ни туды, и ни сюды. Или с Томкой, или без тебя. И все равно с Том-кой. Мы с ней с первого класса неразлучны. Дошло, герой?" "Не совсем. У тебя что, парня не было?" "А вот это серьезное дело мы поручим кому-нибудь друго-му." "Не понял." "И не надо. Короче, если хочешь с нами на острова, приезжай. Мы ждем."
Что мне оставалось делать? Десять утра, погодка летняя, на заказ. Леша уехал к законной супруге. Напиться одному? Можно, не привыкать, но лучше в компании. Адрес у меня был, спросить, как проехать, в Ленинграде - одно удовольствие. И расскажут, и до остановки проводят. Не народ, а семья. Влез я в троллейбус и вышел у Балтийского вокзала. А там мост через вонючий Обводный канал и нуж-ная Дровяная улица. Принцесса моя жила отнюдь не во дворце, но встретили меня там, как родного. Томка уже и не скрывала, что втюрилась, а Танечка, естествен-но, проявляла благородство - словно я имущество, которое нельзя присвоить, а не свободный в собственном выборе человек.
Они обе уже были готовы ехать на природу, в легких платьях и одинаковых соломенных шляпках.
Острова почему-то откладывались в пользу Стрельны и морского купания. Так что мы спустились в метро, доехали до родного Автова, там пересели в тот же трид-цать шестой и вышли в лесу, за которым блестела вода чуть не до горизонта. Я впервые в жизни видел море. Дух захватило!.. Волны ровные, желтые, с головой накрывают. Мы разделись, поручили стеречь одежду какой-то пожилой паре и пошли по песку к воде. Я в такой холодной еще не купался, но девочки спокойно окунулись, а держать фасон надо. Тем более, что Таня... Ладно, это другие уже вам подробно описали, что это была за Таня. Даже и постарше тех семнадцати ее лет, о которых у нас тут идет речь. Скажу только, что волны ее и здесь раздевали так же исправно, как в воспоминаниях Феликса о Севастополе, а я не из тех, кто укло-няется от возможности поддержать любимую девушку в трудную минуту... за что надо. Хоть двух.
Настроение было такое!.. Мы дурачились в воде, уже привыкнув к девятнадцати градусам, потом пили бочковое пиво, закусывали солеными сушками, и долго еха-ли обратно в город. Танина комната, которую вам Фелька описал с таким отвра-щением и ужасом, по мне - очень уютное жилье. И стол есть со скатертью под абажуром, и "Московская", и салат "оливье". К тому же мамы нету дома. Патефон играет танго, и такая лапушка в руках гнется с ручками на моих плечах. Если бы еще Томки не было... Да, ладно, всем ведь жить хочется, правда? И еще как, между прочим... Пришлось ее проводить на соседний Лермонтовский проспект и даже целоваться, не без этого. У меня тогда же возникло второе верное предчувствие (первое о Тане и Феликсе), что рано или поздно она меня на себе женит... Так и случилось, как вы уже все знаете.

2.
Как-то при осеннем шторме с фронтона сорвало шесть букв, оставив "адский кораблестроительнай институт". Воистину так! Глаза на лоб лезли от заданий и лекционной нагрузки. Тихо жужжали лампы дневного света в чертежных залах общежития, где мы делали семестровый эпюр. В читальных залах было не про-дохнуть от напряжения сотен молодых людей. Всем хотелось удержаться, и все знали, что курс набран с запасом - в расчете на четверть тех, кто прошел конкурс-ные экзамены, но не выдержит первую сессию. Мне легко давались математика и физика, хуже химия. А самое страшное начерталка - начертательная геометрия - и судостроительное черчение. Тут надо было иметь нестандартное пространственное воображение, а его у меня никто не развивал. Стереометрия и в школе была моей ахиллесовой пятой. А тут!... Попробуйте представить себе линию пересечения эл-липтического цилиндра с наклонным усеченным конусом! Или три проекции пара-боллоида на наклонные плоскости. И прочие шалости, которые придумывали на бесчисленных контрольных. Отдыхал я только на производственной практике. Нас всерьез учили по очереди всем рабочим судостроительнам профессиям, начиная от кузнеца и кончая сварщиком. Тут я был лучше других.
Кстати, Дашковский со своими жидками и Таня сдали все экзамены досрочно еще в ноябре - на отлично! и ходили в институт ради этой практики. Я умилялся, глядя, как Танечка сосредоточенно крепит деталь в патроне токарного станка и щурит глазки на резец, поправляя волосы под косынкой. А Латунскому, Богуну, самому Феликсу и эта работа была, как ни странно, по плечу. Они и тут шли в отличниках. Во нация! Никакой зависти не хватит...
Я жил все в той же восьмиместке. Тамара нас опекала попрежнему, в основном ради меня. Без нее я бы уже в январе вылетел со свистом.. Терпела мою тупость, мастерила из бумаги все конусы и гиперболоиды и вытянула-таки мою тройку за семестр по начерталке. Кроме того, она отучила всех нас материться. Сделано это было изящно и надежно. В высосанной банке из-под сгущенки сделали продоль-ную прорезь, в которую за каждое слово следовало кинуть две копейки. При том, что стипендия была тридцать рублей, а две копейки стоило проехать на автобусе одну остановку. Первая баночку была забита под завязку на пятый день. Ее вскры-ли и купили крупы на всю нашу коммуну. Откуда такая прибыль? Так ведь публика подобралась рабочая и армейская, не говоря о флотской. В каждой фразе привыкли минимум три раза применить артикль "б". Одного студента нашего престижного вуза, бывшего трюмного специалиста Северного флота, как-то намеренно завели после его неудачного амурного свидания. И злорадно подсчитывали, как он выра-жает свои эмоции - на полбаночки за раз...
Пили ли? Сначала в привычном для всех режиме. Каждый сданный зачет отмечали коктейлем "Корабел" - в большой чайник, наливаются две бутылки шампанского, пару пузырей водки и дешевый ликер - для букета. Если под рукой было пиво, то и его - для пущей пены. И разливали содержимое по жестяным кружкам. "Мамочка" Тамара как-то психанула, глядя на это непотребство, и вышвырнула полный чай-ник в форточку с пятого этажа.
Насмерть...
Мы ее за это неделю на порог не пускали. На новый чайник денег уже не было, но без коктейля математика и прочее стали усваиваться гораздо лучше. Так что мы Тамару простили. Только вот курить она нас отучить так и не смогла. День и ночь в сизом мареве висел топор, поблескивая лезвием.
Таню с тех пор я кроме, как не лекциях, не встречал. У Томы был пару раз дома - в такой же коммуналке. Познакомился с ее папой-инвалидом и мамой-истеричкой. Как ни странно, именно ее отец меня невзлюбил. Не для того, говорит, ты, Томик, в школе отличницей была и в Корабелку поступила, чтобы с целинником снюхать-ся. Такого Водолазова ты и в ПТУ нашла бы. С тобой потомственные остзейские бароны учатся, а ты мне Димку приводишь. Пролетариата я не видал...
Остзейцы были. Или там князья, бароны. Обычные, кстати, ребята. Матерились не хуже меня, похабщину обожали, чего я с детства стыдился, а с фигуристой Томкой тут же норовили забраться в постель - наградить инвалида безадресным внуком. Так что она не прогадала, когда предпочла честного и скромного гегемона отрыж-ке поверженного общественного строя.
Что до аристократов иного рода - из компании Феликса Дашковского с адмираль-ской дочкой Эллочкой Коганской, то они еще меньше подходили для ее комму-нального семейства. Когда папаша Эллы выступал как-то в нашем актовом зале, я не мог глазам поверить - дважды Герой, вся грудь в орденах. Опять же та-акой важный и уверенный, словно в Израиле ВМФ командует, а не в советской Мор-ской академии профессорствует. Ладно, ты! Сам же просил откровенно? Терпи. Почитай лучше, что Таня, да и сам Феликс о той же Эллочке пишут. То-то. Да не антисемит я, сколько раз тебе говорить. Спроси хоть кого из еврейчиков, что я на работу устроил, когда их еврейские же начальники с перепугу первыми выгоняли и последними брали. Тебе сразу придется поступиться принципом, ради которого ты и задумал литературный образ юдофоба Водолазова.. Не хочешь никого спраши-вать? Боишься, а? Твое дело... И наливать больше не хочешь? А вот я себе налью. И слушай дальше.

3.
Кстати, о стыдливости и похабщине. Это не от комсомольского воспитания, как ты уже тут нацелился за меня домыслить, а, если угодно, от природы. Я всегда терпеть не мог проявления любых чувств на людях. Нормальному человеку свойст-венна стыдливость. Отсюда раздельные раздевалки и бани. Когда я вижу порно-открытку, у меня такое чувство, словно меня вдруг втолкнули в женскую уборную. Поэтому я всегда давил тех, кто на целине эту продукцию распространял. И де-вушек, что ходили в юбочках до пупа, мы тоже не жаловали. Есть у тебя красивые ножки, хочешь ими похвастать - носи платье чуть выше колен, но не так, как тут многие...
Вот с такими мировоззрением и воспитанием я и попал впервые в Русский музей.
Где-то на втором месяце бесконечной ленинградской страды Тома разрешила мне перевести дух от каторжной учебы и предложила... Стой! Да ты же тогда был с нами? Ты же пришел к Тамаре с Таней? Или я что-то путаю? Нет? Тогда я рас-скажу о своих личных впечатлениях. Во-первых, я, как обычно, был недоволен тем, что Таня не со мной, хотя она всегда была с разными кавалерами. С тобой так с тобой. Как соперника я только Феликса воспринимал всерьез. А как она вообще с тобой сошлась? Неужели ты, как тебя теперь... Шломо?.. Ну и псевдоним себе придумал, прости Господи... Так неужели ты мог подумать, что Таня могла тебя полюбить, если даже меня игнорирует? Ты что, не видел, как она на Феликса смотрит? Томка видела, я видел, Элла ее взглядом сжигала, а ты нет?
- Увы, и я... Как сошлись? Самым естественным путем. Через родственников. Светлана Осиповна, ее мама, была давняя, еще с блокады и эвакуации, подруга моей тети Зои. Когда та ей меня представила, она заявила, что я ей очень пон-равился и проговорила со мной несколько вечеров подряд. Где? Дело в том, что моя тетя была подпольным зубным техником и имела две комнаты с прихожей в огромной коммунальной квартире. Так вот в прихожей у нее стоял телевизор КВН с линзой - по тем временам роскошь. Это была как-бы буферная зона, где кто-то невольно сидел на атасе. Если вдруг облава, то фараоны, как она их называла, сначала заговорят с телезрителями. А за это время хитрое зубоврачебное кресло закатывается в шкаф, пациент садится за стол и пьет чай. И - добро пожаловать. Все чинно и благородно, никакого хищения социалистической собственности. А Светлана Осиповна была не только заядлая театралка, но и обожала телевизор. И всегда там торчала, если была в первой смене. Ну и я, чем в общежитиии болтаться, всегда спешил что-то посмотреть. И как-то после "Голубого огонька" она мне и говорит: "Какой ты интересный собеседник, Семочка. Вот бы моей Танюшке такого мальчика! А то кого только не водит!" Тетя Зоя услышала и ей: "В чем же дело, Света? Сема тебя проводит. Если Танька дома, сегодня же их и познакомишь..."
- И... Танька оказалась дома?
- Да. Причем скучала. Светлана Осиповна ей говорит: "Смотри, Танюша, какого парня я тебе привела. Я тебе о нем говорила." "А, - смеется та, - так это и есть умнющий племянник тети Зои? Тоже мне новость! Мы с ним уже второй месяц на одном потоке учимся. Пялится на меня не хуже других. А подойти боится. Как тебя хоть зовут, племянник? И кто ж тебя надоумил такой ход конем сделать?" "До свидания, Светлана Осиповна, - говорю я. - Спасибо за компанию. До свидания, Таня..." И выхожу. Она меня догнала, сразу под руку и говорит: "Мы завтра с друзьями собрались в Русский музей. Пойдешь?" А кто же с Таней не захочет пойти куда угодно? Я согласился. Вот как было дело. Продолжай.
***
Сначала, конечно, сам дворец. Как вы понимаете, во дворцах я до того бывал не слишком часто. На целине посещал в основном, клуб, чайную или гастроном. А тут - колонны, мраморные лестницы, скульптуры. Я еще в Летнем саду как-то обалдел, глазам не поверил - по всем аллеям тетки голые стоят. И тут. Я уже гово-рил, что обнаженную натуру видел только на похабных открытках, что мы конфис-ковали при рейдах дружины. Уничтожали на месте, не разглядывая.
Залы с иконами произвели на меня неожиданно сильное впечатление. Я, как все мои ровесники, знал подобную живопись, как опиум для народа. А тут каждый лик прямо в душу смотрит и такую несет положительную энергию!..
Портреты вельмож - наоборот. Рожи у всех без исключения порочные, рыхлые, и все, мужчины и женщины, мне евреями показались, включая государынь и самого Потемкина. Только я начал думать, что и сам Петр Великий - кем-то внедренный и типичный, как тут - бац! Брюлловский зал... "Последний день Помпеи". И другие картины с голыми красавицами в натуральную величину. В цвете... Я от стыда сгораю, ты сопишь рядом, а девочки хоть бы что. Ленинградки! Их сюда с первого класса чуть не ежемесячно водили. Таня нам объясняет выбор ракурса, таинства света и тени. А я вообще подобное впервые в жизни вижу. Я тебе скажу по сек-рету, я даже на раздетую Галю днем ни разу не смотрел. Стеснялся. А она - тем более. Ночью все, как положено. А днем, при свете, она передо мной ни разу не обнажалась. Потому я и испытал такой ужас, когда ее на чердаке отвязывал. Но тоже, кстати, в полумраке. А тут - среди бела дня, на итальянском солнце, дворец какой-то, масса мужчин, море синее, не как в Стрельне, а такое, какого я тогда нигде еще не видел, и на переднем плане в полный рост стоит голая красотка. Она, видите ли, демонстративно разделась перед всеми, чем и вошла сначала в античную историю, а потом и в мировую живопись. Подвиг совершила. И прочие картины - с мельчайшими подробностями того, что у любой нормальной женщины скрыто под купальником. Да еще Тамара вдруг говорит: "Правда, Дим, вот эта на Таню похожа?" "Ничуть не похожа, - у меня даже дыхание перехватило. - Эта брюнетка, а Таня блондинка." "Она имеет в виду, что тело похоже, - небрежно замечает Таня. - Бюст у меня ничуть не хуже. И кожа белее, чем у итальянки. Я уверена, что на ее месте смотрелась бы лучше." "Конечно, лучше, - намеренно мучает нас Тамара. - Вот как-нибудь сделаем фотографию в той же позе, сами убедитесь. Особенно, если в цвете. Этот художник, если бы Танечку встретил, итальяночку свою выгнал к чертям свинячим." "Дима в принципе против, - прис-мотрелась Таня к моему полуобморочному состоянию. - Если ему комсомолец имя... и так далее. То есть он уверен, что в нашей стране, по определению, секса и эротики нет. Товарищ Таня и товарищ Дима. Спина к спине." "Просто я против любой похабщины... Человек не должен быть скотом." "А где ты тут видишь что-то неприличное? - удивилась Таня. - Это искусство. Красота. На распустившиеся цветы любуешься? Так вот мы в распустившемся виде ничуть не хуже. Об этом и речь в музее. В этот зал все ходят чаще, чем в другие. На красоту посмотреть. А вы оба насупились, словно увидели рисунки в общественном туалете. Одно слово - деревня! Вас еще учить и учить." "Вот и разденься, как вон та, - попытался я ее смутить. - А потом унижай нас с Семой." "Не, - решительно мотнула Таня белой гривой. - Посадят. Да и холодно тут. И зрители не сбегутся, как эти воины, а разбегутся от смущения. Не то тут общество, чтобы себя показывать. Вот если бы меня какой Карлик Брюллов заметил, ох я бы ему и попозировала!"
- Я тоже тогда от этого диалога обалдел. У нас девочки ни за что бы на эту тему не распространялись.
- Тем более, у нас в Эмске. Да и на целине. Матерились наши комсомолки, водку пили с нами на равных, но чтобы вот так...
Короче, я шел дальше по залам, как во сне. Мне уже в каждой обнаженной Таня мерещилась. А она только посмеивается рядом и просвящает. Потом, правда, накал спал, пошли передвижники и прочая нормальная живопись, не говоря о со-ветской. Тут я им пояснял - какие изображены полевые работы. "Это вообще не женщины, - отринула Таня искусство победившего соцреализма. - Монстры какие-то. Не зря после них Дима нормальных девушек пугается. У него вывернутое эро-тическое сознание. Такую раздень и сунь в брюлловский зал - все картины от стыда на пол рухнут. Вот где похабщина!" Помнишь этот разговор?
- Все помню, как будто вчера все было. Я ведь в этом плане твоего же склада...
- Но не из-за этого же ты расстался с Таней? Вы же, к общему удивлению, какое-то время даже в аудитории вместе сидели?
- Она меня недолго терпела. Только ради мамы. В кино со мной ходила, дома, к радости Светланы Осиповны, чаем угощала. Даже целовались на диване... После чего я и решил сдуру, что наше будущее зависит от моего решения. И терзался, делать ей предложение руки и сердца сейчас или подождать. И вот как-то идем с ней под руку, как сейчас помню, по мосту через Мойку на Дворцовую площадь. Я решил - делать. Вдруг осознал, какое это счастье, что Смирнова всегда будет только моя. И от полноты чувств стал, как обычно, напевать себе под нос что-то любимое. А она вдруг роняет так небрежно: "Не скули. Надоел." Со своей осле-пительной улыбкой, не отнимая руки!.. "Что ты имеешь в виду? - не верится мне. - Знаешь, я хамство не прощаю..." "Ну и не прощай. Больно надо! Тоже мне цаца. Он - не прощает! Фуфло." "Извинись." "Обойдешься." А руку не отнимает. Я тогда свою высвободил и отступил к решетке моста. А она стоит напротив, в сво-ем потертом пальтишке и в суконных ботиках. Варлашка! И без конца волосы под платком поправляет. Только глаза от злости потемнели и губы дрожат. "Иди ты... - говорю, - знаешь куда?" И тут она, в свою очередь, назвала мне такой точный адрес, что у меня только челюсть отвисла до самого галстука. И пошла себе прочь развратной походкой, напевая вслух то, что от счастья "скулил" я... Отошла шагов на десять, обернулась, раскланялась, как на сцене, подняв руки назад, и была такова. Вот и все. А тебя ведь она тоже приблизила после какого-то приключения на островах. Что у вас там было?

4.
Отличился я перед Таней уже ранним летом.
Если первую сессию я окончил с двумя четверками - по истории партии и прак-тике, а остальные - слабые трояки, то вторую - только с двумя твердыми тройками - по химии и черчению. Так из меня конструктора и не получилось бы. Что? Ну, кому это сегодня интересно? Да, с первого дня. А кого еще комсоргом курса? Даш-ковского? И в институтском комитете комсомола был не из последних. Опять же только потому, что эти холеные... молчу... брезговали. Дашковского я как-то в дружину уговаривал вступить. Парень рослый, мускулистый, чем не боец? А он мне говорит: "Я, Дима, сюда я не на милиционера пришел учиться. К тому же, я от вида крови тут же в обморок падаю. Да я и драться-то не умею."
Каждому свое. Кому-то людей защищать, а кому-то за этих защитников прятаться. В меру своей совестливости. Когда я ему это сказал, он только пожал плечами.
В тот вечер мы отмечали наш переход на второй курс на островах. Это, если кто не знает, один из парков культуры так назывался - Кировские острова. Зимой катки по всем прудам и тропкам, а летом - гребные лодки напрокат. Я уже смирился с Тамарой, только ее и катал, а Таню - один из аристократов, с фамилией с обложки наших же учебников. Наследственный корабел с петровских еще времен. Только что без приставки фон. Так вот, откатались мы, развели костер на берегу реки за пределами зоны отдыха и стали картошку печь. Тут уж, надо сказать, кто специа-лист так это я. А неподалеку на берегу сидели и тоже пили себе шестеро парней. Мы их не трогали. А они все прислушивались к таниному смеху и поглядывали на золотую головку у нашего костра. И вот, здрасте вам, идут. С ужимочками и ма-терком. Шпана питерская, я их уже по дружине неплохо знал. Если не с финкой, то уж точно с кастетом или со свинчаткой. И, к тому же, не из маменькиных сынков. Барон уже отключился, девчонки не в счет. Так что вшестером на одного. А свой ломик, как вы понимаете, я случайно на целине забыл... Попробовал разводить дипломатию. Представился, мол, Дима я. Водолазов. С друзьями. Вас не трону. Давайте-ка по-хорошему. Один, хиленький такой, что в каждой банде мозга за неимением прочего, самые говнистые ребята, между прочим, говорит: "Мы тебя, Дима, тоже уважаем, хоть и пили врозь, а Танечку твою (Томка, как всегда, не в счет) не только уважаем, но и успели полюбить. И хотели бы с ней провести остаток хорошего весеннего вечера тут, на нашей хазе. Не бойся, не обидим. Так что вы, мол, прочие, направо, а мы с ней - налево, идет? А она смеется себе, хотя глазки сверкают тревожно. Тоже дипломатничает. А куда деваться, при таком-то соотношении сил?
Оставалось только показать им мою водолазию! По целинной привычке я выбрал для деморализации прочих самого амбалистого, на меня похожего. Того, что у хи-ляка, как водится, в телохранителях ходит. И, не дожидаясь, излишнего накала страстей, звезданул его кулаком в солнечное сплетение. Он тут же скрючился, прижался щекой на гравийной тропке. Только ногами сучит и на меня беззвучно рот раззевает.
После первого удара темп терять - верная погибель. Не оборачиваясь, я в тот же момент второму по рангу, что заранее у меня за спиной было пристроился, врезал снизу вверх каблуком по яйцам. Он тоже сел и на звезды уставился - сроду таких ярких не видел... Осталось четверо на одного. И уже с финками - все! Тут вся надежда на психологический эффект. Я у гиббонистого брюнета с золотой фиксой перо ногой выбил, а его самого сгреб за воротник так, что сразу лопнули и пиджак, и сорочка, и кинул голой спиной на паршивчика. Оба влетели в реку, и их там стало илом затягивать, пока друг на друга залезали. Ну, а двое мне уже, как Василию Иванычу, когда до земли три метра осталось - с такой высоты мы, мол, и без парашюта прыгать привыкли. То есть одному сбоку по челюсти так, что он, как оглянулся назад, так и завертелся в этой позе, а второму - лбом в переносицу, чтоб глаза его меня больше не видели. Тут те, что в ил было залегли, вылезли. Гиббонистый на четырех руках ползет ко мне, воет от ярости и плюется черным илом, сквозь который его фикса искрит. Недоостыл. Ну, я ему пыром под челюсть, чтобы еще поплескался, падла. Фикса тут же погасла во глубине вод. А мокрого хиляка, что в бега было кинулся, я поднял за штаны и галстук, поднял над головой, раскрутил и чуть не на середину реки закинул.
В нашем ратном деле - самый впечатляющий трюк.
А как бы вы себя вели, если тут Танечка визжит от восторга и в ладошки хлопает?
Шпане уже не до нас. Те, что оклемались маленько, ныряют, любимого главаря спасают, ориентируясь по редеющим пузырям на воде. Да и мне не до них - арис-тократа моего надо разбудить и смыться, пока им подмога не подоспела или они сами не озверели окончательно. А барон, как назло, таращится: где это я? ты кто? Пришлось его волочить в кусты за прибрежной трассой. Он там снова в свою нирвану рухнул, а мы с девочками сидим и пикнуть боимся - по берегу уже человек пятнадцать бегает, из воды утопленика волокут, тятя, тятя, наши сети!.. Попадись я им после того, что успел натворить!.. Да и милиции я после тех чеченов боюсь. Изи рядом нет. Кто меня вызволит? Да и Шура мне велел не высовываться, а?
Тут, на наше счастье, рейсовый автобус остановился, как раз между нами и ними. Я затащил туда за шиворот мертвеца-барона, а девочки влетели раньше. Томка пригнулась на сидении, чтобы те ее не заметили, а Таня, напротив, бросилась к заднему стеклу - воздушные поцелуи им посылать.

* 3. *


далее: 1. >>

Шломо Вульф. Водолазия
   1.
   09.09.01 - 20.09.01


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация